Снимай, фотограф! Нам не суждено узреть недостающее звено
Фотоработы этого человека известны во всем мире. Они уже давно вошли в разряд тех работ, которые периодически появляются на страницах газет и журналов и даже в учебниках истории. Чаще всего, к сожалению, без имени автора – Марка Николаевича Железняка, человека достаточно известного в кругах историков и кинофотожурна-листов, жителя хутора Романовка Красноармейского района.

<

Родился Марк Железняк в 1893 году и потому был живым свидетелем всего, что довелось пережить нашей стране в нелегкие годы первой половины ХХ века. Через революцию, войны, индустриализацию и коллективизацию он прошел вместе со своим фотоаппаратом. Достойным продолжателем дела отца стал сын Андрей, который раньше работал на крупнейшее СМИ, а сейчас доживает свои дни на том же хуторе, с которого когда-то начинал его отец. Несмотря на почтенный возраст - 19 августа Андрею Марковичу исполнилось 80 лет, - он полностью справляется со своим нехитрым хозяйством, а все свободное время проводит на берегу личного ставочка с удочкой в руках. Здесь и состоялся наш с ним разговор.
- Андрей Маркович, расскажите, как получилось, что в те далекие годы обыкновенный сельский хлопец, каким был ваш отец, заинтересовался фотографией?
- В 1914 году, под Новый год, мой отец ходил по селу посевать. Собрал он тогда три рубля 50 копеек, деньги по тем временам немалые. Он принес деньги домой и отдал родителям. Но мой дед сказал: «Ты эти деньги заработал, вот сам ими и распоряжайся». До революции к нам из Москвы приходил журнал «Вестник», в котором мой отец нашел объявление: кто хочет заработать сто рублей, пускай купит себе фотоаппарат. Стоило это чудо техники четыре рубля. И вот Марк Никитович с помощью почтальона оформил заказ и через некоторое время получил по почте посылку со всем необходимым для фотографирования. Аппарат этот назывался «Фотокартонет». Представлял он из себя обыкновенную картонную коробку, в которой имелось отверстие для глазка. Сначала, конечно, ничего у отца не получалось. Дедушка над ним посмеивался, говорил: «Ты на название внимательно посмотри, там же написано: фотокарточек нет». Но через некоторое время они все-таки появились. А потом отца призвали в армию - начиналась первая мировая война. Вместе с односельчанином Саввой Теодорским его назначили на службу в Петроград - в царскую гвардию. А надо сказать, что всем гвардейцам воинский начальник дал месячный отпуск. Когда отец ехал обратно на сборный пункт в Бахмут, мой дед посоветовал ему надеть все старое, чтобы, когда выдадут новую форму, старую одежду можно было просто выкинуть. Этим же принципом руководствовались и другие: когда на сборном пункте призывников построили в две шеренги, у многих оказались рваные штаны и бушлаты. Начальник посмотрел и говорит: «Ну куда это годится?» Затем вывел из строя всех, кто был плохо одет, и объявил, что у царя такие оборванцы служить не будут, а вместо этого будут воевать под Варшавой. И повезли их в Польшу, но когда доехали до Минска, оказалось, что Варшава уже взята немцем. Тогда солдат отправили в Харьков, в 31-й батальон, 17-ю роту. Целый месяц гоняли по плацу до упаду. Пытались чему-то научить, но даже в последние дни многие из новобранцев не могли правильно ответить, как называются части винтовки, чем вконец обозлили своего взводного: в последнюю ночь он устроил им своеобразный подарок. Поднял всех в десять часов, построил и - бегом на окраину города. Там над крыльцом последнего дома горела красная лампочка. Взводный скомандовал: «Стой! Заходите все в дом и чтоб к утру были на месте». А сам исчез. Солдаты вошли в дом. Оказалось, что тут торговали девочками, которые сами начали приставать к парням. Плати рубль за билет, бери две бутылки пива и укажи номер желаемой подружки.
Утром всех погрузили в эшелон и повезли на передовую. Выгрузили на какой-то станции и уже походным порядком отправили на Тернополь. Вдоль дороги, по которой они шли, лес весь повыжженный, а когда вошли в город, то увидели, что на площади, на телеграфных проводах, куски шинели висят и какие-то кишки. Местные жители рассказали, что это вчера с Карпат немцы впервые выпустили за сто верст какой-то особенный снаряд, который попал в обоз. Показали и огромную воронку от этого снаряда. Здесь же, на площади, их построили в один ряд. Марк Никитович стоял правофланговым. А с левого фланга крайним был его земляк Вася Шкура. И вот к Василию подошли сразу четыре офицера и о чем-то его спрашивают, а тот на отца моего показывает. Офицеры подошли к нему. «Ты можешь фотографировать?» - спрашивают.
- Могу.
- Сдай винтовку взводному, а сам иди в штаб корпуса на испытание. Если признают негодным, вернешься, заберешь оружие.
Но годным признали. Ему и еще девяти ранее отобранным зачитали приказ главнокомандующего о том, что при каждом полку должен быть фотограф, который, по указанию офицеров, должен производить съемки, чтобы впоследствии создать из полученных фотографий музей. Месяц все учились на курсах фотодела, а потом распределили каждого в свой полк. Марку Никитовичу достался 20-й Галицкий. Там же ему выдали и аппаратуру. Кроме казенного фотоаппарата, Марк через всю войну пронес в вещевом мешке и свой примитивный ящичек, купленный за четыре рубля. Там же лежал складной холщовый красный фонарь, а за голенищами сапог находились бутылочки с закрепителем и проявителем.
Однажды солдаты принесли в окоп большой неразорвавшийся снаряд. Ротный сел на него верхом, взял топор в руки и сделал вид, будто он колет его, как бревно. В таком виде и приказал себя сфотографировать. В другой раз было приказано запечатлеть на пленку сам момент разрыва вражеского снаряда. Когда неприятель дает залп, все прячутся за бруствером, а фотографу, наоборот, приходится подниматься из окопа и ловить этот взрыв. Первый раз снаряд разорвался всего метрах в двадцати от Железняка. Осколки просвистели прямо над головой. Второй снаряд упал чуть подальше, и его удалось заснять. Снимок и вправду получился впечатляющим. Ротный был доволен.
- А какой случай военных лет вашему отцу запомнился больше всего?
- Отец рассказывал, как в 1915 году они очень долгое время сидели в окопах на равнине. И вот немцы пошли в наступление. Наши солдаты уже были готовы встретить их пулеметным огнем, но вдруг с фланга налетели казаки и очень быстро порубили почти всех неприятелей. А на следующий день отца зачем-то послали на поле боя. Кругом валялись мертвые тела. Идя по полю боя, он вдруг услышал жалобное ржание лошади. Умное животное, завидев человека, звало его на помощь. Лошадь, провалившаяся в полуразрушенный колодец, поставила передние ноги на его край и, положив на них голову, подавала голос. Видит Марк, а из глаз ее, как у человека, слезы капают. Взялся Железняк за уздечку тянул-тянул, а вытянуть так и не смог. Ушел, а лошадь вслед ему все ржала, тихо и жалобно. И даже спустя более чем полстолетия отец очень переживал, что не додумался, как ей помочь. Ведь у него с собой была шанцевая лопатка, которой он мог бы раскопать край колодца, и тогда лошадь наверняка бы выбралась.
А пятого мая 1915 года полк их пошел в наступление, во время которого отец был ранен. Немецкая пуля насквозь пробила ему правое легкое. Однополчане вынесли его с поля боя. Врач перевязал его, и на следующий день на телеге Марка Никитовича отправили в тыл. Подвезли к какой-то узкоколейке. Там их встретили женщины, суют в руки угощение: пряники, конфеты. Возьмите солдатики, подкрепитесь. А ему и есть не хочется, и не до угощений: так рана болела, что ничего другого уже просто не чувствовал. С узкоколейки раненых перенесли в поезд Красного Креста и повезли в тыл. В Брест-Литовске всех тяжелораненых сгружали на постоянное место лечения. Но отец не захотел оставаться в этом городе, а потому самовольно вышел из вагона. На соседнем пути стояли теплушки с легкоранеными, с ними он и поехал дальше, в Москву. Там его положили в госпиталь при музее имени Александра III. Ныне это здание Дворца Искусств. А в госпитале этом работала сестрой милосердия княгиня Варвара Николаевна Трубецкая. И так уж получилось, что они познакомились. Когда отец немного поправился, Трубецкая пригласила его к себе в поместье. Там он обучал ее детей фотоделу. На прощание Варвара Николаевна подарила Железняку пятисотрублевую купюру. Деньги по тем временам были просто огромные, и потому отец даже боялся их тратить. Ему казалось, что пройдет какое-то время, и княгиня попросит их у него обратно. Так купюра и пролежала в нашей семье до 1991года, когда я передал эту реликвию наследникам князей. Отец же мой после выздоровления был назначен в 9-ю роту 49-го Брестского пехотного полка, в составе которого и прошел всю первую мировую войну с фотоаппаратом в руках. За мужество и отвагу был награжден двумя Георгиевскими крестами. К сожалению, в голодные годы их пришлось выменять на два пуда хлеба. С княгиней Трубецкой отец продолжал переписываться до самой революции, которая застала его в Румынии. В Россию добирался самостоятельно, на крышах вагонов. Работы в родном селе оказалось столько, что снова взяться за фотокамеру отцу пришлось только в 1923 году. В его объектив попадали все события, происходившие в послереволюционном селе, начиная от раскулачивания и заканчивая первым трактором в колхозе. Селяне фотоаппарата побаивались. Ходили разные слухи, мол, где-то сфотографировали одного мужика, а он после этого взял да и помер. Поэтому отцу иной раз приходилось вполне серьезно опасаться за свою жизнь.
А в 1929 году состоялось знакомство моего отца с академиком Дмитрием Яворницким. Уже в те годы Железняка начали активно публиковать в прессе. И вот его коллега, фотохудожник Угринович, пригласил отца в Днепропетровск. Там он зашел в музей, где работал академик, они познакомились и подружились. Какое-то время Марк даже жил у Яворницкого на квартире. В то время как раз начинали строить Днепрогэс, и Яворницкий попросил отца сделать фотографии Днепровских порогов, которые в скором времени должны были скрыться под водой. Фотографии очень понравились, и через некоторое время отцу предложил работу в археологической экспедиции на берегах Днепра.
- А фотографии, сделанные во время Великой Отечественной войны, у вашего отца были?
- Отец оказался на оккупированной территории, а тогда за один снимок фашисты могли запросто жизни лишить. В 1943 году, после освобождения, отца призвали в армию. Освобождал Ленинград, воевал в Карелии, где был ранен еще раз. После выздоровления на Марка Андреевича были возложены обязанности заведующего двумя овощехранилищами в Ленинграде, занимался организацией подсобного хозяйства. После войны отцу предлагали остаться в Ленинграде, но он вернулся на родину.
- А что вам больше всего запомнилось из военного времени?
- В 1943 году, после разгрома под Сталинградом, через наши края потянулись домой итальянские дезертиры. Смотреть на них было жутко. Южные люди, не привыкшие к нашим морозам, они напяливали на себя все, что могли найти. Шли, закутавшись в какие-то драные одеяла. Никак не похожи они были на захватчиков. Один из них шел мимо нашего двора и попросил дать ему хоть что-нибудь покушать. Я вынес ему кусок кукурузного хлеба, который мы пекли. Тот поблагодарил и пошел дальше. Эта история имела неожиданное продолжение. В армии я служил на флоте, и вот наш корабль зашел в Неаполь. Было это где-то в начале 60-х годов. Мы сошли на берег. Прохаживаемся в порту. Когда я слышу крик: камарад! Тот самый итальянец меня увидел, узнал. Кричит на итальянском языке что-то! То ли друзья его, то ли родственники мгновенно вина нанесли, пресса прибежала, давай меня фотографировать. А капитан наш смотрит и не может понять, что случилось
- Как получилось, что вы решили продолжить отцовское дело?
- Фотографировать я умел всегда, но особенно увлекся этим в студенческие годы. Тогда у людей начали появляться свободные деньги, и они могли позволить себе сделать фотокарточку. А для меня ведь это была «живая копейка». Так я и начал зарабатывать. Днем отсниму – вечером напечатаю, поглянцую, обрежу фигурно. Со временем втянулся.
- Вы с какими газетами сотрудничали?
- Я работал в Агентстве печати Новости (АПН). У меня был пропуск, на котором написано слово ВЕЗДЕ. Сотрудничал также с московской газетой «Неделя» и, конечно же, с нашим красноармейским «Маяком».
- Сейчас вы еще занимаетесь фотографией?
- Нет, зрение не то, да и, честно говоря, уже просто азарта нет. А ведь когда-то, было время, я с фотоаппаратом никогда не расставался. Чуть ли не спал с ним. Больше всего любил фотоэтюды делать: рыбалка, отдых, колхозники в поле, шахтеры со смены идут.
На прощание Андрей Маркович сказал: «В жизни перемен очень много. И так много всего проплывает мимо нас, что только диву даешься, как память может все это упомнить. Фотографией живых воспоминаний, конечно же, не заменишь, но дополнить, раскрасить, сделать их более объемными очень даже можно». Это для людей, столько повидавших на своем веку, кусочек черно-белого картона всего лишь дополнение к воспоминаниям. Но для нас, не видевших ни войны, ни революции, это редкая возможность приобщиться к этим событиям. Сегодня каждый из нас может взять в руки обыкновенную «мыльницу» и щелкать налево и направо. И кто знает, может через много-много лет даже эти фотографии, сделанные неумелой рукой, обретут и совсем иную, недоступную для нас, сегодняшних, ценность.
На фото: отец и сын Железняки.



Донецкий кряж, № 2278 от 08.09.2006
Дмитрий ГОНЧАРОВ

PageRank Button Яндекс цитирования